To4ka-Treff - Im Fokus

Такого у нас не было давно: одно стихотворение вызывает поток возмущения. И какого возмущения! "Памфлет ненависти, полный заблуждений и путаницы", "низкопробный балаган", "скудный, напрасный, тщеславный и заносчивый." Вкратце: стихотворение "безвкусно", а его автор - "прототип образованного антисемита".

В ответ на свое стихотворение об Израиле и Иране Гюнтер Грасс получил удар из всех орудий. Например, в журнале Heute Journal новость об этом была представлена в исключительно негативном свете, а итоговое утверждение гласило, что это стихотворение никому не нужно. Оно нужно однако мне. Я удивляюсь людям, у которых хватает смелости, в одиночку идти против мейнстрима и говорить правду. И не важно, зовут их Анна Политковская или Гюнтер Грасс. Реакция средств массовой информации на нарушение Грассом табу была настолько агрессивной, что мне показалось, буд-то я живу в другой стране или в другое время. Чтобы такое, и в Германии? Чтобы наши политики и журналисты целой сворой, разъяренно лая и кусаясь, напали на одного поэта?

"Ну хорошо, Грасс иногда позволяет себе лишнее, а Израиль - все еще болезненная тема",- подумал я, "наверное, мне вообще не нужно читать это стихотворение, оно ведь не может быть хорошим, все будет в порядке..."

Но потом я его все же прочитал, и, к моему ужасу, понял, что лающая свора не только свора, она еще не умеет читать. Нужно просто присмотреться: скользкие как угри политкарьеристы присвоили себе право "утюжить" писателя века, вообще не поняв правильно его послания.

Сначала они лишают это стихотворения самого статуса стихотворения, потому что оно якобы не достаточно лирично. Подобное всегда было очевидным признаком безкультурья. Конечно, стихотворение несет прежде всего политическое послание. Но все же его форма поднимает политический язык на еще один более деликатный смысловой уровень. Избитые и потерявшие значение политические фразы получили второе дыхание, вернули себе свою прежнюю образность. Ряд образов создает связность и смысл, который может ускользнуть при поверхностном прочтении.

Так Грасс во второй строфе говорит об израильском "первом ударе", способном "уничтожить иранский народ". Обычно термин "первый удар" используется только в контексте ядерной войны, однако слово "ядерный" здесь отсутствует. Тем не менее критики Грасса утверждают, что он принимает планы Израиля за ядерный удар, и доказывают тем самым свое недостаточное умение читать. Вместо этого понятие "первый удар" можно расценивать здесь как нейтральную замену выражению "превентивная война" или другим эвфемизмам. Оно обращает внимание на эскалирующие кризисы, ведущие к войнам, когда после первого удара следует ответный. Хотя в конце такой войны не произойдет "уничтожение иранского народа" (так же как и атомная война не сможет стереть весь Иран с лица земли), это преувеличение указывает однако на неизмеримость боли и страдания, которые предстоит испытать жертвам войны.

Строфы, в которых Грасс пишет о своем молчании, не требуют объяснения. Невежественно-агрессивная реакция общественности дала ему на то право. Ни у кого не найдется желания связываться с потоком грязи.

Ядром стихотворения и единственным предложением, в котором он на самом деле без лирической нечеткости посылает ясный политический месседж, является строка "атомная держава Израиль угрожает и без того хрупкому миру на земле?"
Пожалуй, так и есть. Потому что теперь, в отличие от Войны Судного Дня 1973 года, Израиль не будет выжидать нападения на себя, а уже просто готов разоружить якобы вооружающегося противника Только о последствиях такого удара говорят мало. Возможно, Иран будет защищаться, а США смогли бы вмешаться в конфликт. Радикализм исламского мира в свою очередь будет нарастать и дальше, в следствии чего произойдут новые теракты. Также существует угроза экологической катастрофы в случае бомбежки атомных станций. Однако все эти последствия кажутся все еще относительными. Если, как было объявлено, Иран заблокирует Ормузский пролив, через который транспортируется больше 40% нефти, то мировая экономика пошатнется. В конце концов мы уже сидим на пороховой бочке финансового кризиса, и шок от цен на нефть может эту бочку взорвать. Последствия от этого скажутся на всем мире (фашистские режимы и захватнические войны были в том числе и следствием мирового экономического кризиса 1929 года и Великой депрессии). Готовы ли мы позволить Израилю пойти на такой риск?

Это должно было быть сказано. Спасибо, Гюнтер Грасс!

(В конце стихотворения возникает мотив справедливости: всех нужно мерить одним аршином. Грасс точно прав, когда рассматривает равенство перед законом как предпосылку для мира.)

Что должно быть сказано

Почему я молчу, слишком долго умалчиваю то,
что очевидно и разыгрывается на
военных учениях, в конце которых выживших
нас разве что заносят в сноски отчетов.

Это утвержденное право на первый удар,
который смог бы уничтожить
порабощенный одним хвастуном
и обращенный в организованное ликование
иранский народ, потому что на его территории
предполагается строительство атомной бомбы.

Но почему же я запрещаю себе
называть имя той другой страны,
которая многие годы - хоть и втайне -
располагает растущим ядерным потенциалом,
но неподконтрольным, а закрытым для любой
проверки?

Всеобщее умалчивание этого факта,
которому подчинено мое молчание,
я воспринимаю как тяжкую ложь
и принуждение, которое грозит наказанием,
если им пренебречь;
вердикт "антисемитизм" не редок.

Но сейчас, потому что из моей страны,
преступления которой,
каким нет равных,
раз за разом напоминают о себе и призывают ее к ответу,
снова и на основе сделки, хоть
и задекларированная проворными губами как искупление грехов,
отправляется в Израиль еще одна подводная лодка,
назначение которой
состоит в том, чтобы запускать всеуничтожающие боеголовки
туда, где недоказанно существует
одна единственная атомная бомба,
опасение которой становится ее доказательством,
я говорю то, что должно быть сказано.

Но почему я молчал раньше?
Потому что я считал, что мое происхождение,
навечно помеченное клеймом позора,
запрещает обвинять в этом факте как
несказанной правде
страну Израиль,
с которой я был и хочу остаться связанным.

Почему я говорю это лишь сейчас,
из последних сил на исходе лет,
говорю, что атомная держава Израиль угрожает и без того хрупкому миру на земле?
Потому что должно быть сказано то,
что завтра уже, может, будет поздно говорить; еще и потому что мы - как немцы, достаточно нагрешившие -
можем стать поставщиками преступления,
которое можно предвидеть, а наше соучастие нельзя будет смыть никакими отговорками.

Признаюсь: я больше не молчу,
потому что сыт по горло лицемерием
Запада; к тому же я надеюсь, что
многие захотят освободить себя от молчания,
призвать виновника заметной опасности
к отказу от силы и
точно так же настоять на том,
чтобы беспрепятственный и постоянный контроль
за израильским ядерным арсеналом и
иранскими атомными объектами
со стороны международной инстанции
был допущен правительствами обеих стран.

Только так можно помочь израильтянам и палестинцам, более того, всем людям,
которые живут в этом густонаселенном
и оккупированном иллюзиями регионе,
и в конце концов помочь нам.

Гюнтер Грасс, 2012.

In Deutschland schwelt eine untergründige Debatte anlässlich eines der seltenen Interviews, die Irans Präsident Ahmadinedschad gegeben hat – und zwar einem deutschen Fernsehsender, dem ZDF. So wird Claus Kleber, der das Interview führte, vom Zentralrat der Juden dafür kritisiert, nicht widersprochen zu haben, als Ahmadinedschad den Holocaust in Zweifel zog. Andere kritisierten, dass nicht ausreichend auf die iranische Protestbewegung eingegangen wurde, die nach den wohl gefälschten Präsidentenwahlen 2009 massiv unterdrückt wurde.

Aber Aufsehen erregend war etwas Anderes: Dieser so oft dämonisierte Ahmadinedschad, den man nur als geifernden und hetzenden Hassprediger zu kennen glaubte, erwies sich als ruhiger, besonnener und charismatischer Mann (aber wo waren eigentlich seine Augen?!). Gleichwohl verteidigte er seine Position konsequent und nachvollziehbar – und ließ damit Kleber keine Chance. Diesem unterlief darüber hinaus sogar ein schwerer Patzer, als er beim Vergleich des iranischen Atomprogramms mit der israelischen Nuklearstreitmacht darauf hinwies, dass Israel ja nicht den Atomwaffensperrvertrag unterzeichnet habe, weswegen es machen könne, was es wolle. So als ob der Iran einfach nur aus dem Atomwaffensperrvertrag aussteigen müsste, um alle Befürchtungen zu zerstreuen und ungestört sein Atomprogramm fortführen zu können.

Kleber ist wirklich mit wehenden Fahnen untergegangen. Am Ende drängte er, nachdem er sich zwischendurch zum journalistischen Abgesandten der israelisch/ amerikanischen Militärmacht aufgespielt hatte, Ahmadinedschad sogar zu einem versöhnlichen Händedruck. Damit war er mit seiner Strategie, sich ganz an die offiziellen Sprachregelungen zum Thema „Iran“ zu halten, grandios gescheitert.

Wie übrigens jeder scheitern würde, der nicht bereit ist, offen einzugestehen, dass ein israelischer Präventivkrieg gegen den Iran natürlich völkerrechtswidrig wäre. Auf internationaler Ebene zählt in letzter Konsequenz eben das Recht des Stärkeren. Aber wie könnte ein israelischer Premier auch das Risiko eines nuklear bewaffneten Feindes eingehen? Reicht ein Holocaust nicht aus? Braucht es noch eine nukleare Shoah?

Nein, natürlich nicht. Aber was ist mit der nuklearen Abschreckung? Warum geht eigentlich jeder wie selbstverständlich davon aus, dass der Iran nichts Besseres vor hat, als sofort einen Atomkrieg mit Israel anzuzetteln?! So als ob die 250 israelischen Atombomben nicht dafür ausreichen würden, den Iran von der Landkarte zu tilgen und als ob den iranischen Eliten nichts am Schicksal ihrer Kinder und ihres Landes läge. Was für eine Dämonisierung!

Aber angenommen, es gäbe da jetzt ein Gleichgewicht des Schreckens – hätte es die gleiche friedensstiftende Wirkung wie im Kalten Krieg? Wohl kaum. Angesichts des bereits erreichten Grades der gegenseitigen Dämonisierung und der verkürzten Vorwarnzeiten (New York – Moskau 7500 km; Tel Aviv – Teheran 1500 km) könnte ein kleiner Fehlalarm, wie er im Kalten Krieg des Öfteren vorgekommen ist, große Folgen haben.

In so einer Situation keine Solidarität mit Israel zu empfinden, dürfte wohl unmöglich sein, selbst wenn einem die offiziellen Routinen der deutsch-israelischen Freundschaft in etwa so gefühlsecht wie ein kommunistischer Bruderkuss vorkommen mögen.

Andererseits könnten sie natürlich noch ernsthaft verhandeln, wofür sich auch die israelische Bevölkerung einsetzt (Video), doch scheinen manche Fragen in der Weltpolitik gar nicht verhandelbar zu sein. Zum Beispiel, wer stärker ist und sich durchsetzen kann.